Задача повышенной трудности

06 февраля 2020
5

У Изиды Мухаметовны в её 90 лет сильный голос, ясный ум и отменная память. Нет, это не рассказ о том, как умудриться быть счастливой в любом возрасте. Девять лет назад умер её муж Нургаян Хайрутдинович Рахматуллин, инвалид Великой Отечественной войны, кавалер ордена Славы 3-й степени, обладатель боевых медалей. Вдова признаётся: с тех пор, как его не стало, из сердца ушла радость, а из жизни – смысл. Что осталось? 35 лет учительства, материнское покровительство большой семье и опыт преодоления таких трудностей, по сравнению с которыми многие наши сегодняшние заботы покажутся раем на земле.

ФОРМУЛА СЕМЬИ

– Вот, прочтите, – подрагивающими пальцами Изида Мухаметовна переворачивает страницы книг о судьбах прокурорских работников: Нургаян Хайрутдинович был младшим советником юстиции, почти 20 лет работал следователем, прокурором и помощником прокурора в городах и районах нашей республики. «Вот уже 58 лет я живу с моей единственной и неповторимой женой... Вместе мы воспитали прекрасных детей – дочь и сына, которые нашли своё место в этой жизни», - цитирует мужа Изида Мухаметовна.

– Он мечтал дожить до 65-летия Победы – говорил: «Потом и умереть не жалко». Два месяца не дожил он до того мая и год – до 60-летия нашей совместной жизни. Семья Рахматуллиных началась со знакомства по переписке: – Я работала учителем математики в селе Кульшарипово Оренбургской области. Однажды получаю письмо от незнакомого офицера. Оказывается, мой будущий муж в гостях у своего родственника увидел фотографию двух девушек: одна была племянница этого родственника, другая – я, мы с ней вместе учились. Он разузнал мой адрес и написал мне. Так, по переписке, мы и дружили, а виделись до свадьбы всего дважды: он был военным и заезжал к нам в село в отпуск. В первую же встречу сделал мне предложение, и я пообещала выйти за него замуж.

О том, зачем выходить замуж без влюблённости, в ту пору не думали: как есть законы математики, так есть законы жизни: держать обещание, создавать семью, работать, растить детей. Любовь пришла позже. – Через 13 лет военной службы мой муж, старший лейтенант, награждённый орденами и медалями, приехал на мою родину, окончил трёхгодичную совпартшколу и стал председательствовать в колхозе. Работая, окончил Московский всесоюзный юридический институт. Я ездила с мужем в города и сёла, куда его переводили по службе, дольше всего – 30 лет – мы прожили в Ишимбае. В Стерлитамак, поближе к дочери, перебрались в 2003 году, когда вышли на пенсию. Жили мы дружно: прокуратура, где он работал, была недалеко от дома, и он никогда в столовой не обедал. Я с удовольствием готовила ему то, что он любил: пирожки, пельмени, холодец...Мы вместе ходили в гости, вместе ездили отдыхать в Анапу, вместе работали в саду.

Это он, мой бабай, научил меня трудиться на земле: до знакомства с ним я лопату в руках не держала. Помню, до середины войны в моей родной деревне огороды пустовали – зимой отец нагружал сани старыми тулупами и тряпьём и ездил за картошкой в русскую деревню. Укрывал покупку, чтобы по дороге не замёрзла...__

УРАВНЕНИЕ СО ВСЕМИ НЕИЗВЕСТНЫМИ

Георгиевская ленточка на вязаном жилете Изиды Мухаметовны сложена затейливой хризантемой. Когда она открывает фотоальбом, вместе с ней к чёрно-белым снимкам склоняются её награды: она ветеран труда, особенно дорожит медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Белые ходики с крупными цифрами мерно тикают в такт её чёткой речи: – Моя мама в селе слыла одной из самых аккуратных хозяек. На летней кухне мы, четыре сестры, учились у мамы печь пирожки с картошкой. Когда я перешла в четвёртый класс, началась война. У нас в районном центре Асекеево стояла воинская часть. С пятого класса я работала – мыла полы в военном госпитале. Хоть петь не умела, организовывала концерты для раненых, мы пели без музыки, хором. Помню, в школе распределяли: «Вам, класс, – улица Чапаева, вам, класс, – улица Красноармейская». И мы шли просить еду для раненых. Кто давал молоко, кто – маленькую буханочку свежеиспечённого хлеба. Что ели мы сами? Когда пропалывали колхозные хлебные поля, шли 4 км туда, 4 км обратно, собирали охапку травы. Некоторые травы были съедобными: лебеду с крупными, блестящими листьями рубили тяпкой, как капусту, а похожие на мак семена другого вида

лебеды мололи в муку ручной мельницей. Потом рубленую траву с этой мукой соединяли и пекли лепёшки. Мы, дети, как заворожённые, сидели у печи и ждали, когда будут готовы эти лепёшки. К этому было не привыкать: и детям, и взрослым уже пришлось есть траву в страшный голод 1932-1933 годов.

– Когда началась коллективизация, отцу было 32 года. Его, грамотного, отлично знающего русскую письменную речь, назначили старшим. Он ходил по дворам, агитировал: одни соседи покорно отдавали в колхоз лошадей, другие сопротивлялись.

– И, конечно, ненавидели вашего отца?

– По рассказам мамы, однажды ночью в него стреляли. У отца была высокая шапка, пуля прошла навылет. Муж потом рассказывал мне историю из своего детства: он, шестилетний, его родители и ещё двое детей выходят из дома провожать единственную лошадь и плачут. С тех пор, когда мама не видела,

Нургаян надевал телогрейку старшего брата, забирался на сеновал, засовывал за пазуху охапку сена и шёл к колхозным лошадям. Тихо звал по имени свою лошадь – она всегда подходила к дыре в ограждении, и он кормил её домашним сеном. Изида не знала, почему люди так мучаются, почему голодают, почему лишаются родных:

– Однажды в злополучном 1937 году, когда бушевали репрессии, из деревни забирали всех священнослужителей. Мама вечером напекла пирожков и отправила меня к своим родителям. Я захожу в распахнутую дверь, никого нет, керосин в лампе кончился, фитиль догорает. Затушила фитиль и вернулась с пирожками домой. Куда увели бабушку с дедом, когда и где они умерли, мама так и не узнала. Когда мама умерла, я нашла её паспорт.

Бордовая книжечка выскальзывает на палас, я наклоняюсь за ней, но хозяйка не принимает помощи – поднимает документ сама и раскрывает его: ровный пробор редких волос, морщинки под родными глазами – под фотографией её матери чёрными чернилами написано: «неграмотная», а строка под именем и фамилией пустует:

– Им, детям священнослужителей, сказали: если вы отречётесь от своих родителей, останетесь живыми. Они отреклись – ради своих детей. Так мама лишилась отчества.

ВЕКТОР НАДЕЖДЫ

– Изида Мухаметовна, а вы в Бога верите?

– Я всегда в таких случаях отвечаю: не говорю, что он есть, и не говорю, что его нет. Но религиозные обычаи исполняю так же, как это делала мама. Я всегда жила ради того, чтобы поставить на ноги детей и увидеть внуков. Сын и дочь – честные труженики и хорошие родители. У меня три внука, две внучки, правнук и правнучка. В нашей семье зародилась династия талантливых врачей. Мои родные приносят пользу людям, как я и мечтала.

– Сейчас учительская доля – одна из самых трудных. Так было всегда?

– Судите сами: когда после войны я поступила в учительский институт в Бугуруслане, у меня было ситцевое красное платье в белых цветах, старые солдатские галифе вместо гамаш и полупальто, перелицованное из папиного пиджака. Мама отрезала узкую полоску от кроличьего воротника и украсила ею полупальто. Когда в большом зале института были танцевальные вечера, городские девушки танцевали на каблуках, а мы, деревенские, прятали под скамью ноги в заплатанных валенках. Трудности, наверное, у каждого свои. Я была счастлива своей работой. У меня характер мягкий, я на детей никогда

не кричала. Проблем с дисциплиной на моих уроках не было. Двоечников я оставляла после уроков и занималась с ними: заново объясняла материал, давала задания – они выполняли. Неуспевающими они, кстати, были не оттого, что плохо соображали, а оттого, что отвлекались на уроках. Сейчас учителям с детьми, пожалуй, труднее: время другое.

– Значит, изобилие не всегда и не всем во благо?

– Я думаю, решение есть. В любые времена человека выручают трудолюбие и верность. Верность любимому человеку и своему делу.

Екатерина ЯКОВЛЕВА

Поделиться: